Сан Саныч блог

Долбанная жизнь! Покой нам только снится!

Было же все у меня как у людей. Любимая работа, почет и уважение коллег, по выход-ным рыбалка, гудежи, пикники. А сейчас! Как дурак кручусь с утра до вечера, и в будни и вы-ходные (когда не на концерте или на репетициях) перед зеркалом во фраке и с палочкой. Назы-вается пластику отрабатываю.

А чего стоит партитуры разбирать и заучивать. Особенно гели-коны и литавры достают. Смешно представить: в лад сделать «Ух-ух» или «Дзынь-дзынь». То ли дело скрипка – с ней родимой мне все ясно и понятно.

Был и я когда-то уважаемым человеком. И звание мое звучало гордо – концертмейстер – первая!!! скрипка. Да, народ из-за моей скрипки, из-за меня толкался в кассах за билетами, кон-церты собирали полный зал, хотя на улице и хляби небесные разверзлись.

А как зал взрывался аплодисментами, как говорится, переходящими в овации, когда я со своей потертой скрипочкой и смычком под мышкой вставал для поклона. Кланяюсь, а сам ловлю ухом из партера робкое «Бра-во!», еще секунда проходит и «Бра-во!» ширится, зал подхватывает «Бра-а-а-во!!!». Серд-це замирает, я таю, я взмываю в поднебесье.

Ощущение праздника приходит со мной в дом. Я в деталях пересказываю все нюансы концерта жене и детям и еще раз переживаю сладостное ощущение полета. И в доме мир и ра-дость. Скрипичные партии концертов, что называется, вдолблены каменно – ничего учить не надо, репетиции пролетали без сучка и без задоринки.

Времени для рыбалок оставалось уйма. И я рыбачил круглый год. А время, проведенное на рыбалке, сами знаете, в счет прожитого не идет. И выглядел я молодцом: цвет лица – кровь с молоком, сам поджарый мускулистый, заго-релый. Женщины на улице оглядывались.

А сейчас! Хилый бледный заморыш с кислой физиономией. Какие женщины! Если даже жена и та давно на меня рукой махнула, и чуть есть возможность – свистит из дома как реак-тивная. Да я ее и понимаю. Сам себе противен стал. Так и хочется по зеркалу вмазать.

Эх, что на что я променял. Позавидовал нашему Казимировичу (до меня дирижером был), что он на возвышении стоит, на виду, и первым раскланивается.

И подумалось мне: «А, что. И я знаю, что скрипки справа, а флейты слева. Выгляжу я вполне презентабельно, пластика имеется, а партитуру я подучу». Подсуетился я, провернул одно, другое, третье – и ушел Казимирович тихо на пенсию, а я поднялся во весь рост перед ор-кестром.

Сбылась мечта идиота. Я то поднялся, а оркестр опустился. Дыркались-дыркались на репетициях – а все как у Крылова. Публики все меньше, сборы все меньше, подхватили некото-рые из моих коллег свои инструментики, да и подались в другие Палестины. Из-за меня, гада.

Вот так, гад-гадом и маюсь. Оркестру тошно, а мне хоть в петлю. Иногда отмахаю па-лочкой концерт, приду домой, достану скрипочку и играю сам себе. Кра-асиво играю. А аплодисментов нет, оваций и «Браво» нет.

Налью стопарь, приму на грудь, потом еще и еще. Ложусь спать, а сон не идет. Представляю, что завтра в филармонию шлепать к руководству про-грамму концертов утверждать и ведомости на зарплату подписывать. А суммы в ведомостях – гнусь и мерзь. Как с ними перед людьми показываться. О, тошно, тошно мне!

А минувшей ночью был мне сон: «Сижу я со скрипкой на привычном месте, а Казими-рович передо мной стоит, смотрит на меня, делает мне кивок, я киваю в ответ, он поднимает палочку, собирается ее опускать, а я повел смычок…».