СИНИЧКИ

Мама таяла. Она становилась худенькой и бледной. Три года тяжелой болезни. Опера-ция, химия, лучевая терапия. Потом еще и еще.
Операцию делали в Харькове в двадцать восьмой онкологии, там же и химию. Потом по-ехали в Полтавскую радиологию, потом в Киевский институт радиологии. И вот, опять Харь-ков, двадцать восьмая онкология – химия.

Мама таяла и таяла наша надежда. Она все переносила стоически, стеснялась нас напря-гать и отягощать. Она всю свою жизнь, всю свою трудную жизнь, будучи маленькой и хрупкой, как мне кажется, старалась, как будто, занимать меньше места, не стеснять окружающих. Тру-дилась, трудилась тяжело и много. Четверо детей. Накормить, одеть, обуть, воспитать, дать об-разование – чтобы все не хуже, чем у других. А что для себя? Да, потом, когда-нибудь, когда все станет по- другому. А где оно – это когда-нибудь?

Середина осени. Тихо, тепло и ясно. Все рыже-золотых тонов, буйство красок. Мы с ма-мой сидим на скамейке под кленом. Красоту Лесопарка не могут испортить даже серые казен-ные больничные корпуса. Особенно если их не замечать, а они у нас за спиной. У нас перед гла-зами аллея, она заканчивается трамвайным кругом.

Трамваи приходят и уходят позвякивая. Люди приезжают и уезжают, одни спешат, другие гуляют неспешно. Размеренная спокойная жизнь. Только-только отшумела рекордами, отзвенела медалями Олимпиада в Москве.

А мама уходит. Мы все это понимаем. Бессилие и боль от бессилия. Каждый раз, уходя из больницы, чувствую, что еще что-то потерял. Давит на плечи бессилие.
Перед тем, как попрощаться, мама попросила:

- «Алик, принеси мне семечек».
- «Хорошо. Тебе поджаренных, или сырых?»
- «Сырых».

Назавтра я привез ей семечек. Мы опять сидели на скамейке. Была облачная, сырая и ветреная погода. Мама сказала «Давай покормим синичек». До этого, я как-то не замечал, что уже появились синички. Они скромно и тихо прыгали рядом на веточках, и только иногда слы-шалось «Цинь-цень».

Синички всегда такие скромные и неяркие. В летнюю пору в наших краях их почти и не увидишь. Только осенью, вместе с холодными утренниками они становятся оживленнее и заметнее.

Мы покормили синичек. Сидели, говорили.

- «Алик, обещай, что будешь кормить синичек, когда меня не станет».
- «Буду, мама» – и ком в горле.

Через три месяца мама ушла. А на оконном переплете у меня появился гвоздь. И с на-ступлением листопада я вывешиваю кормушку.

Утром меня будит фокс Руби, я открываю окно и сыплю в кормушку семечки. Синички уже ждут. Они сидят на веточках перед окном, перепархивают с веточки на веточку, волнуются. Я закрываю окно, задергиваю прозрачную занавеску. Они меня не видят. Порхают, порхают: кормушка-веточка –кормушка-веточка. Слышу «Цинь-цень», и, мне кажется, что мама улыба-ется.

Я уже не смогу ничем отдать долг маме, искупить все, чем провинился, раскаяться в не-правоте. Даже если повешу три, пять, семь кормушек. Это только символ памяти долга. Но сам долг есть. Кому я могу отдать? Кому? Может быть этому незнакомому? Друзьям? Знакомым? Родным и близким? Дочери? Внучке? Может быть, этот долг и есть звено связи поколений?